Наше время придёт 2017 года начинается с названия, которое звучит скорее как обещание, в которое сами герои уже почти не верят, и Энн Хуэй, режиссёр, давно переставший снимать про войну как про подвиг и начавший снимать про неё как про быт, берётся за историю оккупированного Гонконга, где партизаны спасают не город, а просто тех, кого могут вытащить. С первых кадров становится понятно — это не тот военный фильм, где взрывы грохочут каждые пять минут, а тот, где тишина между словами оказывается опаснее любого выстрела.
Чжоу Сюнь играет Фан, молодую учительницу, которая по воле обстоятельств становится связной и поначалу кажется слишком обычной для такой работы, а потом оказывается единственной, кто справляется именно потому, что слишком обычная. Её роль здесь совсем не похожа на тех героинь, к которым актрису приучил зритель, и именно эта тихая незаметность делает её работу на экране почти пугающей. Эдди Пэн появляется в роли Лама, бывшего матроса, который теперь возит воду на тележке и делает вид, что ничего не помнит о том, кем был раньше, и именно его упрямая молчаливость работает лучше любых монологов про сопротивление.
Уоллес Хо играет учителя, для которого война оказывается не проверкой на героизм, а скорее экзаменом на то, способен ли он продолжать учить детей, когда вокруг расстреливают таких же, как он. Динни Ип, Тони Люн Ка-Фай, чьё появление в любом фильме само по себе становится событием, Стефен Ау, Мейли Цао, Александр Чань, Лестер Чань и Джулиан Чань завершают ансамбль, вписываясь в атмосферу, где каждый персонаж оказывается либо тем, кто притворяется, либо тем, кто слишком хорошо играет свою роль.
Хуэй снимает оккупированный город так, будто камера сама устала от страха и просто идёт по улицам. Её работа с деталями доведена до предела — рис, который Фан варит слишком долго, чтобы не думать о том, что происходит за дверью, занавеска, которую ветер поднимает в самый неподходящий момент, свет лампы, который падает на лицо Тони Люна так, что каждая морщина кажется прожитым годом, и каждая из этих деталей оказывается важнее любого диалога про свободу. Звук становится главным инструментом: далёкий выстрел, который почему-то кажется слишком обычным, собственное дыхание героини, которое камера записала громче, чем нужно, тишина между репликами, которая длиннее, чем должна быть.
Интрига строится не вокруг того, удастся ли Фан и Ламу вывести очередного писателя из города. Вопрос в другом — что каждый из них должен потерять, чтобы это время наконец пришло, и хватит ли у них сил дожить до того момента, когда можно будет снова называть себя собой. Финал первых сорока минут оставляет ощущение, что вы сами сидите в тёмной комнате, где за окном патруль, и не уверены, задувать свечу или пусть горит, пока ночь ещё не кончилась.
