BitterSweet начинается с названия, которое звучит одновременно как обещание и как предупреждение — горько-сладкий вкус редко бывает случайным, и Стивен Мартини, режиссёр, который одновременно оказывается и автором, и главным актёром этого фильма, снимает историю так, будто она слишком долго жила в его голове и наконец выбралась наружу. Такое кино обычно не планируют — его носят в себе, пока не приходит момент вытащить его на свет, и именно эта выношенность чувствуется с первых кадров.
Уильям Болдуин, чьё имя в независимом американском кино давно перестало быть просто именем и стало знаком определённой породы актёрской работы, появляется рядом с Мартини в роли, которая поначалу кажется поддержкой, а потом оказывается тем самым зеркалом, в котором главный герой узнаёт себя не с той стороны, с какой привык. Эндрю Лидз и Дж. Ивэн Бонифант отвечают за мужской ансамбль, где каждый носит под улыбкой собственную версию того, что значит прожить жизнь с привкусом горечи и всё равно продолжать улыбаться. Джоэль Майкли и Ник Новицки добавляют голоса тех, кто оказывается в этой истории не по своей воле, и каждый их взгляд работает как молчаливое признание — они уже видели такой сюжет раньше, просто тогда он назывался по-другому.
Стефани Хостон, Кэтрин Зэнна, Джордан Джонс и Боб Дженнингс завершают картину, вписываясь в атмосферу, где каждая комедийная реплика оказывается репликой с двойным дном, и смех, который она вызывает, застревает в горле раньше, чем зритель успевает понять, над чем он на самом деле смеётся. Мартини снимает так, будто камера сама не знает, плакать ей или смеяться, и именно эта растерянность становится главным инструментом фильма. Его работа с паузами доведена до предела — герои часто молчат друг напротив друга, и именно в этих паузах рождается всё то, о чём они не скажут до самого финала.
Звук становится главным инструментом: далёкий смех за стеной, гудение старого холодильника, собственное дыхание героя, которое кажется ему чужим, и каждая из этих деталей оказывается важнее любого диалога. Интрига строится не вокруг того, чем закончится эта история для её главного героя. Вопрос в другом — что именно он должен отдать, чтобы эта горечь наконец превратилась в сладость, и хватит ли у него смелости признать, что он давно перестал различать, где заканчивается одно и начинается другое. Финал первых сорока минут оставляет ощущение, что вы сами сидите на кухне, где все делают вид, что всё в порядке, и не уверены, вставать и уходить или остаться, пока чай ещё тёплый.
