Куотермасс и колодец 1958 года начинается с названия, которое звучит как отчёт геологоразведки, и именно с этой сухой интонации Рудольф Картье строит один из самых странных сериалов, которые когда-либо показывали по британскому телевидению. Это не та научная фантастика, где герои летают к звёздам, а та, где звёзды сами прилетают и закапываются под лондонской станцией метро, и с первых кадров становится понятно — Картье снимает историю, в которой ужас возникает не из монстров, а из того, что человек, копая яму, находит что-то, чему там быть не должно.
Андре Морелл играет профессора Куотермасса, и это та самая эталонная версия персонажа, к которой потом будут подтягиваться все остальные. Он не учёный из голливудских фильмов, которые размахивают пробирками и кричат про прогресс, а скорее уставший человек, который уже столько раз видел, как человечество наступает на одни и те же грабли, что теперь смотрит на новые грабли без удивления, но и без спокойствия. Сек Линдер появляется рядом с ним в роли полковника, для которого армейская дисциплина становится единственным способом не сойти с ума, и именно его попытки применить устав к тому, что уставу не поддаётся, оказываются самой человечной линией в сериале.
Энтони Бушелл и Джон Стрэттон отвечают за тех, кто копает эту яму и поначалу не понимает, что копает не обычную траншею. Кристин Финн, Майкл Риппер и Харольд Гудвин создают фон, где каждый рабочий или учёный оказывается одновременно тем, кто делает вид, что ничего особенного не происходит, и тем, кто уже начинает слышать что-то странное по ночам. Клиффорд Кокс, Брайан Гилмар и Александр Мойес завершают ансамбль, вписываясь в атмосферу, где каждый поворот сюжета оказывается поворотом не в будущее, а куда-то гораздо более древнее.
Картье снимает Лондон 1958 года так, будто сам город ещё не оправился от войны и теперь прислушивается к тому, что происходит под его улицами. Его работа с деталями доведена до предела — грязь на сапогах рабочих, странные наскальные рисунки, которые вдруг оказываются не наскальными, свет лампы, который падает на металлический корпус находки так, что тот начинает казаться живым, и каждая из этих деталей оказывается важнее любого диалога про инопланетян. Звук становится главным инструментом: далёкий гул метро, который почему-то кажется слишком регулярным, треск рации, собственное дыхание героя, которое камера записала громче, чем нужно.
Есть в этом сериале и ещё одна история, которая становится понятна сегодня — большая часть плёнок утрачена, и то, что осталось, представляет собой скорее фрагменты, чем целое, и эта фрагментарность работает на фильм лучше любого монтажа, потому что зритель сам оказывается в роли того, кто копает и находит только куски. Интрига строится не вокруг того, что именно нашли под Хобартс-Энд. Вопрос в другом — почему всё, что происходит вокруг этой находки, так похоже на то, что уже происходило с людьми тысячи лет назад, и хватит ли у Куотермасса смелости сказать вслух то, что он понял первым. Финал первых серий оставляет ощущение, что вы сами стоите у края раскопа и не уверены, спускаться вниз или лучше выйти на поверхность, пока лестница ещё держит.
