Поэт 2025 года начинается с названия, которое в латиноамериканском кино давно перестало быть просто профессией и стало скорее диагнозом, чем определением, и Симон Меса Сото, колумбийский режиссёр, чей путь от короткометражки «Лейди» в Каннах до полнометражного кино растянулся на годы, берётся за историю про человека, который пишет стихи в мире, где за это либо бьют, либо платят настолько мало, что разницы почти нет. С первых кадров становится понятно — это не тот фильм, где поэт спасает мир силой слова, а тот, где его слова оказываются единственной валютой, которая не обесценивается, даже когда всё остальное уже давно ничего не стоит.
Ребека Андраде играет человека, чья решимость продолжать писать поначалу кажется упрямством, а потом оборачивается тем самым способом не исчезнуть, который у него остался. Гильермо Кардона появляется рядом с ним в роли, которая поначалу кажется голосом разума, а потом оказывается тем самым зеркалом, в котором герой узнаёт себя не с той стороны, с какой привык. Алиссон Корреа и Умбертар Риос отвечают за тех, кто оказывается в этой истории не по своей воле, и каждый их взгляд работает как молчаливое признание — они уже видели такой сюжет раньше, просто в прошлый раз герой был другим.
Умберто Рестрепо и Маргарита Сото завершают ансамбль, вписываясь в атмосферу, где каждый поворот сюжета оказывается поворотом внутрь себя, туда, где давно пора было что-то написать, но слова всё не шли.
Меса Сото снимает колумбийский город так, будто камера сама устала от шума и хочет услышать то, что говорит герой. Его работа с деталями доведена до предела — тетрадь, страницы которой разбухли от дождя, ручка, которая кончается в самый неподходящий момент, свет лампы, который падает на стол так, что тени от букв кажутся больше, чем сами буквы, и каждая из этих деталей оказывается важнее любого стихотворения. Звук становится главным инструментом: далёкая музыка, которая почему-то кажется слишком знакомой, собственное дыхание героя, которое камера записала громче, чем нужно, тишина между строк, которая длиннее, чем должна быть, потому что в этой тишине как раз и живёт всё то, о чём он не решается написать вслух.
Интрига строится не вокруг того, опубликует ли он когда-нибудь свои стихи. Вопрос в другом — что именно каждый, кто оказывается рядом с ним, должен вспомнить о себе, глядя на человека, который продолжает писать, даже когда никто не читает, и хватит ли у них смелости признать, что поэт в их случае давно перестал быть просто человеком с тетрадкой и стал скорее тем, за что они цепляются, когда больше цепляться не за что. Финал первых сорока минут оставляет ощущение, что вы сами сидите за столом, где стоит остывший кофе, и не уверены, дочитать до конца или лучше закрыть тетрадь и выйти, пока на улице ещё не стемнело совсем.
