Фильм Вопль 2010 года берёт не всю жизнь Аллена Гинзберга, а конкретный отрезок, когда несколько десятков страниц стихов вдруг становятся поводом для судебного процесса. Режиссёры Роб Эпштейн и Джеффри Фридман сразу отбрасывают романтику поколения битников. Перед нами скорее кропотливая работа с текстом, чем богемная легенда. Джеймс Франко играет поэта не как икону, а как человека, который сидит за столом, зачёркивает строки, пьёт остывший кофе и пытается уложить на бумагу то, что ещё вчера казалось неприемлемым. Его выступления в полуподвальных клубах сменяются долгими разговорами с издателями и друзьями. Аарон Твейт и Мэри-Луиз Паркер появляются как те, кто слышит эти поиски изнутри, без попыток приукрасить быт творческой жизни. Судебные залы занимают не меньше места. Дэвид Стрэтэйрн, Джон Хэмм и Боб Балабан разыгрывают столкновение между законом и словом. Их диалоги сухи, но за каждым юридическим термином стоит вопрос о том, имеет ли искусство право быть грубым. Объектив не уходит на общие планы. Он фиксирует машинистку, печатающую черновики, тени на стенах зала суда, те секунды, когда обвинитель листает страницы и морщится от откровенных метафор. История не пытается объяснить поэзию простыми словами. Она показывает, как публикация меняет жизнь автора и города одновременно. Через изъятые журналы, вызовы свидетелей, каждую попытку найти баланс между свободой и приличием, картина напоминает о цене, которую приходится платить за честность. Сценарий не выносит вердикт заранее. Он просто наблюдает, оставляя после просмотра чувство типографской краски и тихую уверенность в том, что культурные границы всегда сдвигаются теми, кто готов читать вслух, пока другие ещё боятся перелистнуть страницу.