Сэм Данн, Реджинальд Харкема и Скот МакФадьен не собираются снимать стандартную музыкальную хронику с перечислением хитов и дат выхода альбомов. Они сразу помещают зрителя в поток архивных плёнок, домашних видео и откровенных признаний, где грань между Винсентом Фернье и сценическим Элис Купером стирается ещё до выхода на сцену. Картина строится не вокруг пафосных стадионных шоу, а вокруг тихих моментов в гримёрках, ночных звонков менеджерам и долгой борьбы с зависимостью, которая часто остаётся за кадром в большинстве байопиков. Сам музыкант выступает здесь не как глашатай собственной легенды, а как человек, который спокойно разбирает старые коробки с фотографиями и кассетами, иногда смеясь над юношескими выходками, иногда замирая на мгновение. Шерил Купер, Дэннис Данауэй и Роберт Эзрин дополняют этот портрет, показывая, как за тяжёлым гримом и театральными реквизитами скрывались обычные репетиции в подвалах, финансовые трудности и попытки удержать группу на плаву. Памела Дес Баррес и другие свидетели эпохи вспоминают не только сценические провокации, но и то, как индустрия пыталась сломать или продать артиста, чей образ пугал обывателей, но точно отражал их скрытые страхи. Режиссёры отказываются от закадрового голоса, который обычно диктует зрителю, что именно чувствовать. Вместо этого камера просто скользит по потёртым афишам, рукописным текстам песен и кадрам, где молодой Винсент ещё не знает, что скоро перестанет спать по ночам. История не подгоняется под удобную дугу взлёта и падения. Она просто фиксирует, как цена славы измеряется не тиражами, а утраченными связями и годами трезвости, которые приходится выстраивать заново. Финал не пытается всё упаковать в красивую мораль. Лента просто оставляет зрителя в том же ритме, вызывая странное, но честное чувство, когда понимаешь, что грим смывается, а шрамы остаются. За каждым записанным треком скрывается попытка удержать себя, а за каждым взглядом в камеру читается простая мысль: иногда, чтобы выжить в шоу-бизнесе, нужно просто научиться отделять человека от персонажа, даже если весь мир требует продолжения спектакля.
