Рауль Руис отказывается от стандартной биографической схемы, где жизнь художника разложена по хронологическим полочкам. Вместо сухих дат и музейных экскурсов зритель попадает в лихорадочный поток сознания умирающего мастера. Джон Малкович играет Густава Климта в последние недели его жизни, когда больница становится странной мастерской, а стены палаты постепенно превращаются в полотно. Здесь реальность соседствует с галлюцинациями, а прошлое просачивается в настоящее без предупреждения. Вероника Феррес и Саффрон Берроуз появляются в этих воспоминаниях не как исторические фигуры, а как живые женщины, чьи образы навсегда отпечатались в его работах. Их диалоги звучат отрывисто, полны недосказанности и тихой печали. Николай Кински и Стивен Диллэйн мелькают в кадре как критики и коллеги, чьи разговоры то поддерживают, то раздражают стареющего творца. Режиссёр снимает без попыток реконструировать Вену начала века. Пространство сжимается до размеров больничной палаты и театральных декораций, где свет ложится так, будто его специально выстраивает сам художник. Камера скользит по пожелтевшим эскизам, пыльным банкам с краской, дрожащим рукам, которые пытаются удержать кисть, и тем долгим паузам, когда взгляд упирается в потолок, а воображение рисует золотые узоры. Звуковой ряд опирается на тишину. Слышен лишь скрип пера, далёкий стук колёс по мостовой, короткие вздохи и внезапное молчание, когда фантазия перехватывает дыхание. Сюжет не спешит ставить точки над и или выносить вердикт о таланте мастера. Лента просто фиксирует, как боль, усталость и навязчивое желание успеть закончить начатое сплетаются в единое полотно. Всё складывается из черновых набросков на больничных простынях, споров с тенями прошлого и тяжёлого дыхания под скрип старых рам. Герою предстоит заново собирать разрозненные воспоминания, примиряться с упущенным и смотреть, как реальность постепенно уступает место золотому сиянию его последних работ.
