Фильм Грешники и святые режиссёра Уильяма Кауфмана, вышедший в 2010 году, с первых кадров погружает в душную, пропитанную сыростью атмосферу Нового Орлеана, где граница между законом и улицей давно размыта. В центре внимания группа оперативников, вынужденных идти по следам садиста, который целенаправленно выбирает жертвы среди тех, кто носит форму. Джонни Стронг исполняет роль следователя без привычного экшен-глянца, показывая человека, чья усталость и внутренние противоречия просвечивают сквозь внешнюю собранность. Костас Мэндилор и Ким Коутс в ролях коллег создают плотное окружение, где за дежурными протоколами скрываются личные расчёты, старые обиды и тихое понимание, что система давно дала трещину. Кауфман сознательно убирает стерильные студийные декорации. Камера держится низко, скользит по мокрым асфальтам ночных улиц, задерживается на потёртых значках, дрожащих руках над кобурами и тех самых тяжёлых паузах, когда каждый выстрел отдаётся глухим эхом в пустых переулках. Диалоги звучат отрывисто, часто обрываются, потому что герои давно привыкли решать вопросы не словами, а действиями. Сюжет не пытается выстроить удобную моральную лестницу. Он просто наблюдает, как попытка поймать убийцу постепенно превращается в проверку на прочность, где принципы сталкиваются с необходимостью выживать здесь и сейчас. Метод Мэн и Том Беренджер добавляют картине нужную шероховатость, напоминая, что за внешними ролями всегда стоят люди со своими страхами и не всегда чистыми руками. Звуковое оформление почти не давит, оставляя место тяжёлому дыханию, скрипу кожаных курток и внезапной тишине, которая в таких местах всегда заставляет замирать. Лента не обещает лёгкого катарсиса и не делит мир на однозначно правых и виноватых. Она фиксирует момент, когда погоня за справедливостью оборачивается столкновением с собственными демонами. После титров остаётся не ощущение разгаданной головоломки, а липкое, очень конкретное узнавание тех ночей, когда приходится делать выбор не между добром и злом, а между меньшим и большим злом. История строится на тактильной достоверности городских будней и сбитом ритме сцен, напоминая, что самые опасные угрозы редко приходят в маске, чаще они прячутся в повседневной рутине, которую мы сами продолжаем соблюдать по инерции.
