Пол Томас Андерсон выводит зрителя в калифорнийскую глушь начала двадцатого века, где земля трещит от жары, а запах серы и пота висит в воздухе гуще, чем туман. В центре картины стоит Дэниел Плэйнвью, человек, для которого нефть давно перестала быть просто ресурсом и стала способом доказать своё превосходство над всем, что движется. Дэниэл Дэй-Льюис не столько играет, сколько вживается в эту одержимость, превращая каждый шаг, каждый взгляд в сторону буровой вышки в акт чистой, почти животной воли. Рядом возникает молодой евангелист Эли Сандей, которого Пол Дано показывает без пафоса, но с той же холодной хваткой. Их противостояние строится не на перестрелках, а на тихих переговорах, где каждое слово взвешивается, а каждая уступка отзывается эхом в последующих сделках. Фильм снимает не погоню за богатством, а постепенную изоляцию героя. Камера держится на расстоянии, позволяя заметить, как с годами меняется осанка, как редеют волосы, как в глазах появляется та самая усталость, которую не купишь ни за какие баррели. Звуки бура, скрип лебёдок, тяжёлое дыхание под землёй создают собственный ритм, от которого становится не по себе. Музыка Джонни Гринвуда то нарастает диссонансом, то замирает, оставляя только звон в ушах. Сюжет не торопится выносить приговоры. Он просто показывает, как жадность и религиозное тщеславие сплетаются в один узел, затягивая всех вокруг. Диалоги редки, часто обрываются кашлем или долгим молчанием. Лента идёт тяжёло, без попыток развлечь зрителя дешёвыми трюками. Здесь нет героев в привычном смысле. Есть люди, готовые пожертвовать всем ради иллюзии контроля. К финалу остаётся лишь гул механизмов и ощущение, что земля, отдавшая своё чёрное золото, забирает взамен нечто гораздо более хрупкое.