Картина Кеннета Браны Призраки в Венеции разворачивается в промозглом послевоенном городе, где туман над каналами смешивается с запахом сырой штукатурки и давно забытых тайн. Эркюль Пуаро, роль которого исполняет сам режиссёр, давно отошёл от дел и пытается найти покой в размеренных завтраках и одиноких прогулках. Его уговаривают заглянуть в заброшенный палаццо, где эксцентричная ясновидящая в исполнении Мишель Йео обещает гостям связь с миром умерших. Обычный вечер ради развлечения быстро превращается в ловушку, когда среди приглашённых, чьи роли достались Келли Райлли, Джейми Дорнану, Тине Фей и другим, происходит внезапная смерть. Двери оказываются наглухо заперты, связь с внешним миром обрывается, а детективу приходится вернуться к тому, от чего он так долго пытался сбежать. Брана сознательно сжимает повествование до размеров замкнутого особняка, превращая каждый коридор и лестничный пролёт в лабиринт из теней и взаимных подозрений. Объектив скользит по потрескавшимся фрескам, мерцанию догорающих свечей, смятым платкам на резных столах и тем долгим паузам, когда персонажи просто смотрят друг на друга, пытаясь понять, кто из них лжёт, а кто искренне напуган. Реплики звучат сдержанно, часто обрываются на шуме осеннего дождя за окном или проваливаются в тяжёлое молчание, когда речь заходит о вине и старых грехах. Звуковое оформление не пытается напугать резкими скримерами, а работает через тишину: слышен только скрип половиц, капающая вода, далёкий звон церковного колокола и внезапное затишье, когда нужно просто решить, доверять ли собственным глазам или искать рациональное объяснение. История не стремится развесить таблички о природе веры или превратить мистический антураж в дешёвый аттракцион. Это скорее наблюдение за людьми, чьи маски спадают под давлением страха, а привычная логика разбивается о то, что не поддаётся сухому расчёту. Темп повествования выверен, чередуя напряжённые допросы в тесных кабинетах с тягучими сценами в полутёмных гостиных. Финал не подводит громких итогов и не расставляет все точки над и. Остаётся ощущение утренней сырости и тихое понимание, что самые запутанные дела редко решаются чистой дедукцией, а требуют готовности заглянуть в ту часть человеческой природы, которую принято оставлять в тени.
